Шахри Амирханова — о дочери Алисе, муже и карьерных амбициях
Подписи к светской хронике — циничный жанр. В них не пишут «она класcная, веселая, cool». Или «Сумасшедшая мать». Или даже так: «У нее самый красивый парень в Москве, причем на семь лет моложе». В подписи принято указывать название конторы. А значит — Шахри Амирханова, бывший главред Harper's Bazaar.
«Не знаю, сколько слово «бывший» будет меня преследовать, — смеется Шахри. — Мне всегда это слегка режет слух, потому что я не считаю глянцевый этап своей биографии определяющим. Все было настолько давно, и столько всего другого случилось потом. Но я сознательно сделала выбор в пользу того, чтобы моя жизнь не представляла никакого интереса для читателей светских хроник в журналах. Поэтому без обид». Нет, понятно, почему ей еще долго нести главредовский крест: контора помогает человека идентифицировать, ранжировать по принципу «свой/чужой». Действительно, в представлении круга лиц, кому предназначено фото в хронике, Шахри ничего выдающегося больше не совершила и не собирается — не наглость ли с ее стороны?
«Просто в какой-то момент я поняла, что моя главная сегодняшняя амбиция — быть классной мамой и женой. Не в смысле стать идеальной степфордской женушкой: учить ребенка трем языкам c пеленок, таскать по развивающим кружкам и устраивать образцово-показательные домашние приемы. А просто никуда не спешить по утрам, готовить вместе завтраки, долго-долго рассматривать Алисину любимую энциклопедию динозавров, потом идти в Нескучный сад кормить морковкой лошадей или играть в пинг-понг. Я вот совсем не верю в теорию о том, что «не важно, сколько времени ты проводишь со своим ребенком, а важно качество этого времени». Потому что, когда ты утром одной рукой красишь глаза, а другой впихиваешь в ребенка кашу и все это время поглядываешь на часы, как бы не опоздать на работу, а вечером приходишь без задних ног и с огромным чувством вины — как в это возможно вписать качественное общение? Я восхищаюсь женщинами, которые могут все это совмещать. Я так не умею и не вижу в этом смысла. Если мне завтра позвонят и предложат заняться делом, которое спасет мир от всех бед, я, конечно, соглашусь, но пока я не могу изменить мир, лучше буду печь хлеб и делать счастливой жизнь одного мужчины и одного очень миленького ребенка».
Мы едим клубнику, сидя на кухне просторной квартиры на Серафимовича. Дом правительства, он же Дом на набережной, увековеченный в гениальной трифоновской книжке про зависть, памятник советской номенклатуре. Дедушка Шахри — обласканный властями легендарный дагестанский поэт Расул Гамзатов. Интересно, скольких подружек грызла зависть при взгляде на шамаханскую принцессу, получившую трон – глянцевый журнал – в возмутительные двадцать один?
Трехлетняя Алиса досыпает дневной сон. Красивый парень на семь лет моложе, клавишник группы Pompeya Александр Липский, музицирует в дальней комнате. (Да-да, именно во время выступления Pompeya на юбилее «Серебряного дождя» на сцену ворвались православные активисты и подвергли англоязычных гламурных музыкантов остракизму.) Квартира с потолками в небеса и старорежимными панорамными окнами с государственным видом выглядит абсолютно по-калифорнийски. Деревянные скамейки, плетеные ковры, окно в ванной. Не удивлюсь, если мне на голову свалится серф. Все просто, свободно и очень cool. В этом вся Шахри: она никогда и ничего не делает с усилием, «слишком». Даже у глянцевого станка она трудилась легко и с удовольствием, а когда удовольствие пропало — исчезла и она. Именно эта свобода, легкость, встроенный модный радар делают ее трендсеттером во всем: что ей сегодня интересно, то завтра будет hot.
А интересна ей на данном этапе творческого пути детская одежда — в той степени, в какой когда-то волновала взрослая. Помню, мы случайно столкнулись год назад в парке «Сокольники». Моя шестилетняя Саша, бурно переживавшая розовый период и вооружившаяся по случаю воскресной прогулки нарядной сумкой со стеклярусом, недоуменно смотрела на крошечную Алису в чем-то очень сером и очень богемном. Алиса в ответ бросала тоскливые взгляды на стеклярус. Серое и богемное из лучшего на свете органического хлопка и кашемира было куплено в самых продвинутых детских магазинах в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе, где Шахри с семьей любит проводить зимние месяцы.
Проект alisaandsonya.com стартует осенью, и делает она его вместе с подругой Джамой Нуркалиевой, мамой, соответственно, трехлетней Сони. На сайте можно будет не только купить одежду необычных и очень модных брендов Cabbages & Kings, Soor Ploom, Misha & Puff, но и прочесть интервью с «вдохновляющими» мамами вроде них самих.
«Язык не поворачивается назвать наш магазин бизнес-проектом, я никогда не умела мыслить такими категориями. Мне просто хочется делиться своими открытиями, как это было и с моей работой в журналах. Мне нравится мир, который сложился сегодня вокруг детской моды. Это правильная точка отсчета, и она гораздо важнее, чем история про то, как нарядить своего ребенка, — объясняет Шахри. — Всеми этими классными брендами, будь то игрушки, одежда или аксессуары для дома, занимаются те самые бывшие — редакторы, стилисты, дизайнеры, — которые нашли себя в новой роли родителей и решили, что это интереснее, чем трястись над длиной юбок в новом сезоне».
Каждый бренд, который Шахри выбирала для магазина, — это семья, с которой она может себя идентифицировать и учиться. Они живут, например, на ферме под Лондоном, выращивают помидоры, пекут пироги с черникой, которую собрали утром в саду, и вручную шьют потрясающую детскую обувь из натуральной кожи, пока их дети занимаются по программе homeschooling. «Мне нравится такая картина жизни. Я всегда стремлюсь к простоте со смыслом и глубиной. Поэтому в нашем магазине не будет парадных платьев, в которых не стыдно вывести ребенка на модный показ или благотворительную елку так, чтобы он красиво сочетался с маминой сумкой. Зато будут уникальные вещи, которые сделали вручную мастерицы где-нибудь в Перу или Чили. В студиях, где им предоставляют еду и ясли для их собственных детей, пока они трудятся. Я верю в принципы справедливой торговли, и мне приятно осознавать себя причастной к таким историям».
Осознанное потребление — критерий, по которому Шахри выбирает вещи и для собственного гардероба. Она не помнит, когда последний раз заходила на style.com, и не следит за сменами дизайнеров в модных домах. А когда-то ездила на Недели моды и по возвращении составляла списки must have, которые было жизненно необходимо приобрести к новому сезону, и сильно переживала, если кто-то опережал ее в гонке. «Сегодня меня чаще всего можно встретить в джинсах и майке Acne, ботинках Ricardo Medina, сделанных одним старичком в Мексике, шляпе Etudes Studio, украденной у Саши, и любимом свитере Ryan Roche. Мне так нравится ее подход к созданию коллекций. Каждый сезон Райан уезжает в Непал и вместе с местными женщинами вяжет эти потрясающие вещи из кашемира. Я долго себя отговаривала от того, чтобы тратить столько денег на обычный свитер. Но когда в Непале случилось страшное землетрясение, Роше отдала половину денег от всех продаж в пользу пострадавших жителей — и тогда уже я не смогла себя остановить».
Каблуки она не надевала с рождения Алисы. «Мне неудобно в них и нелепо, но, если нужно одеться красиво, я надену туфли на низком каблуке Martiniano — они гениальные, платье Lemaire или что-то из коллекции любимых Nina Donis. Ну или выберу что-то особенное и куплю онлайн в магазине Maryam Nassir Zadeh в Нью-Йорке, он самый крутой. И представляешь, у меня всего одна сумка Mansur Gavriel, с которой я хожу все время, и на ней не разглядишь логотипа», — смеется Шахри.
Шахри Амирханова и Даша Жукова на благотворительном Love Ball Натальи Водяновой в Царицыно (2008)
Где сегодня тонна купленных и преподнесенных ее визитной карточке вещей? «У меня мало что осталось. Только что-то из серии «это платье создал Александр Маккуин в таком-то году, и я знаю, почему его не надо отдавать». Раньше эти вещи были повсюду и занимали столько места! Когда я устраивала вечеринки, мои друзья-диджеи любили заходить ко мне в гардероб и наряжаться в немыслимые золотые плащи из кожи питона и безумные шубы. Мы очень смеялись. Может быть, Леня Липелис или Марк Щедрин даже надевали их на какие-то свои вечеринки. Потом некоторые collector’s items я сложила в чехлы и отвезла на дачу. Надеюсь, Алиса когда-нибудь про них вспомнит и улыбнется. А все остальное я либо раздариваю, либо отдаю на благотворительные распродажи, которые устраивают мои друзья».
И все равно эти вещи — напоминания о пышной эпохе гламура — откуда-то появляются, выползают из всех щелей. И она снова дарит, потому что вещизм — это так несовременно.
«Нет, я ни в коем случае не хочу прославиться как человек, которому все равно, как он выглядит, — с улыбкой спохватывается Шахри. — Вообще-то я всегда выгляжу довольно хорошо, просто сегодняшнее «хорошо» — оно другое, гораздо проще. Ты меня спрашиваешь, кто из девушек в журналах мне нравится. Наверное, никто. Даже у тех, кто старается выглядеть расслабленно, все равно получается, что они trying too hard. На хорошо одетом человеке одежда незаметна, ты просто получаешь удовольствие от харизмы и органичности его образа. Остальное — плохой вкус».
Шахри Амирханова в рекламной кампании Denis Simachev (2008)
В ее сегодняшней, вполне реальной жизни — совершенно другой круг общения. Юные. Модные. Свободные. Друзья ее бойфренда Саши, музыканты, современные художники, графические дизайнеры. Половина из них понятия не имеет, что такое Harper's Bazaar, и не представляет, как складывалась ее жизнь в те годы. Это ребята из хороших семей, с крепким образованием, увлеченные любимым делом и знающие толк в красивой жизни, но у них нет шаблонов на тему «дорого одеваться» и «ездить на классных авто».
Словно в доказательство на пороге материализуется заспанная Алиса со своей подружкой — няней Соней, симпатичной девушкой лет двадцати. Мы обмениваемся приветствиями, и Алиса с Соней и водителем (который при всей простоте новой жизни Шахри не рудимент, а вполне необходимая опция) уезжает в парк, чтобы не мешать маме давать интервью. Когда Алисе исполнилось полгода, к ней была приставлена расторопная няня-филиппинка. Теперь филиппинка передана по наследству подруге Анне Пчелкиной, издателю Tatler, а на ее место заступила Соня из службы бебиситтеров Kidsout, организованной журналисткой Екатериной Кронгауз.
«Мне очень нравится абсолютно европейская система Kidsout, — рассказывает Шахри. — Девочки учатся в МГУ и ВШЭ, и это их первая работа, которая появляется не от большой нужды, а от желания быть независимыми от родителей. У Сони потрясающая семья, у нее шесть братьев и сестер, и для нее Алиса — еще одна младшая сестра, у них живое общение. Я уверена, для дочери это самое важное сейчас в плане ее внутреннего роста: интересные, открытые, красивые люди вокруг. В Москве все мамы так любят заниматься развитием своих детей: бесконечные кружки, преподаватели. Это немного похоже на конкурс дрессированных собачек: чья быстрее выучит буквы, чья лучше считает, чья раньше заговорит на иностранном языке. Странно мерить успехи ребенка такими категориями. Наши дети, даже такие маленькие, — гораздо более гибкие, быстрые, они наблюдательнее и во многом умнее нас. И наша задача не в том, чтобы научить их чему-то, а в том, чтобы не сломать и создать правильную среду для самостоятельного развития».
«Почему сейчас так много пар, где парень моложе? — переспрашивает Шахри. — Не знаю почему. Я никогда не придавала значения цифрам, просто так совпало. Парни моего возраста уже в двадцать пять начинали выглядеть старыми и тяжелыми, они носили пиджаки, были одержимы успехом, который измерялся большими машинами, лодками, домами, охраной, и за всем этим терялся элементарный вкус к жизни — мне с ними было невыносимо скучно. Наверное, это проблема моего поколения нулевых: все куда-то очень спешили, что-то друг другу доказывали, забывая просто жить. Все это не про Сашу и не про людей, которые нас окружают. В первую очередь это вопрос ценностей, вопрос воспитания — и у нас они совпадают. Нам классно вместе, мы друзья, и нам каждый день интересно друг с другом. Мне нравится наша жизнь. А еще он потрясающий папа».
К гимназии Капцовых в Леонтьевском переулке ее восемь лет подвозила неторопливая черная «Волга». Два последних года Шахри училась в США — Штаты тогда были ее культом. Папа-археолог вспоминал, как однажды директор детского сада вызвал его к себе. Оказалось, когда воспитатель объяснял детям, что Америка – это плохо, Шахри упрямо возражала, что нет, хорошо. Потому что папа там был и рассказывал. В частной школе Choate Rosemary Hall в Коннектикуте все было строго и по правилам, но, как это чаще всего и случается, все самое опасное и будоражащее, что есть в жизни, ученица с плохо выговариваемым именем попробовала именно там. И начала вести дневники, предвестники ее знаменитых писем редактора, – эти тетради до сих пор путешествуют с ней по миру.
Потом был London College of Fashion, где Шахри три года учили быть главредом: в качестве дипломной работы она с сокурсницей-дизайнером сделала журнал, где совмещала роли редактора, автора, стилиста и фотографа. Но однажды в ее налаженную жизнь – бойфренд, квартира в Ноттинг-Хилле, предложение о работе в Conde Nast International и планы получить диплом Saint Martins — позвонил владелец Independent Media Дерк Сауэр со словами: «Я сделаю тебе предложение, которое изменит твою жизнь».
«Не знаю, почему говорят, что двадцать один — слишком рано для главного редактора, — недоумевает Шахри. — Мне кажется, только в двадцать один этим и можно заниматься, потому что ты впитываешь информацию как губка, пропускаешь через себя, и получается по-настоящему живая история».
Вернувшись в Москву в июне 2000 года, она обнаружила чужой город и журнал, в который ей предстояло вдохнуть энергию своей интернациональной молодости.
«Это был уникальный опыт, и я ему страшно благодарна, — продолжает Шахри. — Перед тобой сотни листов белой бумаги, которые нужно заполнить жизнью. С тобой команда единомышленников, ты третий час двигаешь с арт-директором буковки, и корректор негодует, что правильный русский так не звучит, а вы пытаетесь убедить опытнейшую сотрудницу, что журнал должен разговаривать с читателем так, как это делает подруга за обедом в «Симачёве», а не изрядно доставшая тебя преподавательница».
А вот показы вгоняли ее в аутичное состояние. «Я всегда немного стеснялась и чувствовала себя неуверенной среди всех этих безупречных людей. Но главное, я смотрела на этих тетенек и понимала, что не хочу вот так в сорок–пятьдесят лет ездить по миру и всерьез размышлять, какой принт в сентябре спасет мир».
А потом Harper's Bazaar из журнала, который почти никто не читал, превратился в очень успешный продукт. И Шахри вдруг стало нужно по долгу службы быть на всех вечеринках и всех взаимно любить. «Понимаешь, я ведь была совершенно одна. Я вернулась после долгой паузы исключительно ради работы, и вся моя жизнь и была моя работа, и мой круг общения воспринимал меня исключительно как Шахри Амирханову, главного редактора. У меня не было группы поддержки, кого-то, кто похлопал бы по плечу после бесконечной сдачи номера или очередной бессмысленной рекламодательской вечеринки и сказал «не бери в голову, это всего лишь работа». Но главная проблема была в том, что я перестала нравиться самой себе. Я стала себе чужой, неинтересной. Надо было что-то менять. Надо было менять все».